ofeliyadd

Памяти А.Эфроса. К 87-летию.

А среди режиссеров есть не эгоисты?- спросил меня один человек. Мне сразу вспомнился Анатолий Эфрос. Я много знала талантливых и интеллигентных людей, абсолютно беззащитных и хрупких. Некоторые были, как дети. Кто находил себя в искусстве, зачастую не мог найти себя в жизни. В основном это всегда были очень ранимые люди. И Эфрос был раним. Разве бы могли его так изощренно травить и издеваться, если бы он был эгоистом? Он их всех любил, а они (актеры) медленно уничтожали его: резали дубленку, прокалывали колеса и делали другие мелкие пакости, пока не убили. У него просто не выдержало сердце. Потом многие каялись, особенно помню, как переживал по этому поводу умирающий Леонид Филатов. К сожалению, в жизни многого поправить невозможно.

Товстоногова боялись, Гончарова боялись, Любимова боялись - размажет по полу. Сделает раба. А Эфроса не боялись. Например, к Товстоногову не могли подойти, попросить роль даже те актеры, которые у него всегда работали.

(Ольга Яковлева)
Не знаю, стоит ли признаваться в этом, но временами я был влюблен в Анатолия Васильевича Эфроса, как женщина. Наверно, это смешное признание, но когда испытываешь наслаждение от общения с человеком, просто стоящим рядом, когда каждый звук его голоса любишь и понимаешь, — как назвать это чувство? Я не знаю...
(Александр Калягин)

Помню один наш с Эфросом разговор, который оставил у меня тяжелый осадок: он стал защищать то, что прежде ненавидел. Я понимал, что это спор не со мной, а скорее с собой прежним, тем более я никак не мог причислить Эфроса к широко распространенному в московско-питерской интеллигентной тусовке типу die harmonisch Platte, гармонических пошляков. Но вот после стольких передряг с властями и чернью (в данном случае театральной - от русофильских критиков до обделенных при распределении ролей актеров), после потери театра, после запрещения его спектаклей, после обширного инфаркта, судьба Эфроса, наконец, выровнялась, и он, совсем еще недавно человек крайностей, сейчас стал искать примирения с реальностью - чтобы его индивидуальное совпало с общим, государственным. Даже "Чайку" он хотел теперь поставить заново, иначе: менее раздраженно и эгоцентрично, более объективно, а Треплеву дать повседневный, не такой чрезвычайный характер.

Это было где-то в середине 70-х, как раз после инфаркта, из которого он чудом выкарабкался. Его раздражали крайности и жесты - и чужие, и свои собственные, прежние. Он сказал мне, что готов теперь согласиться со своими критиками.

- И гонителями? - спросил я.

- Вы упрощаете, Володя.

- А разве ваша теперешняя нетерпимость к крайностям не есть сама по себе крайность?

Он рассмеялся, снимая напряжение:

- Это не крайность, а страсть.

- А прежде была не страсть?

В ответ последовала цитата:

Чтоб жить, должны мы клятвы забывать,

Которые торопимся давать!
(Владимир Соловьев)

"" (Watch on YouTube)